Литературный интернет-журнал "Начинающий писатель"
Официальное издание для авторов
Сегодня:22.11.19 Вход для писателей
Свидетельство о регистрации: ЭЛ № ФС 77 - 55871 от 30.10.2013
Хорошее и плохое о нашем журнале


С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ,
НАШИ АВТОРЫ!

Главный редактор: Королев Андрей Альбертович
Email: sgu64@mail.ru; г. Саратов, ул. Московская, д.117б, оф.71

"Ночью имеется естественное освещение от Луны, звезд и других небесных светил аналогичного плана", Армейский фольклор
Алексей Николаевич Толстой:
29.12.1892-23.02.1945
10.01.1893-23.02.1945-н.с.

Русский советский писатель и общественный деятель из рода Толстых. Автор социально-психологических, исторических и научно-фантастических романов, повестей и рассказов, публицистических произведений. Член комиссии по расследованию злодеяний немецких захватчиков (1942). Лауреат трёх Сталинских премий первой степени (1941, 1943, 1946, посмертно).



Рецензии

Сотрудничество

Вышел 1-й номер журнала "Начинающий писатель". Тираж 100 экз. Но только 40 можно приобрести.

Сборник формата А5, содержит 287 страниц.
ISBN 978-5-9999-1795-9

Заказать сборник можно здесь
С уважением, администрация сайта.


Сотрудничество

Сотрудничество

Начинающий писатель
Гавряев Виталий
Бабушкины рассказы
Дата рождения: 17.04.19xx, Опубликовано: 23.06.2015
Организация:

© Copyright: Гавряев Виталий, 23.06.2015
Свидетельство о публикации № 5746
Аннотация
Как-то увидел по телевизору одного украинского старика, который утверждал, что фашистский концлагерь был для него вроде санатория. А сами немцы, открыли для него доселе не известные блага цивилизации и приобщили к культуре. Пусть это утверждение будет на его совести. Я же, хочу рассказать о том, как в оккупации жила моя бабушка. Мне хорошо запомнились её воспоминания о том "РАЕ‟, и я хочу ими поделиться - как могу: ничего не скрывая или преувеличивая. И посвящаю этот короткий рассказ ей - её доброй памяти.
1 2 3 4 5

Вернуться к списку произведений
-1-

Бабушка.

Вместо пролога.

Не считая конечно родительского дома, каждого человека в детстве был свой небольшой „островок счастья‟. И этот „счастливый оазис‟, являлся тем волшебным местом, где всегда пахло свежей выпечкой и самое главное – там не сильно журили за твои различные невинные детские шалости. Я уверен, многие люди, с некой тоской вспоминают прекрасные моменты своего детства: когда вдоволь набегавшись со сверстниками, они долго отмывали уличную пыль, или грязь. Бывало даже такое, когда о свершённых уличных „подвигах‟ малолетних сорванцов, красноречиво говорили свезённые колени и локти, а у особо шустрых непосед и разодранная одежда. И вот после таких подвигов, нас – таких милых сердцу шалунов звали на кухню: где мы, нагуляв зверский аппетит, с жадностью накидывались еду. И часто как самый лучший бонус к обеду, были пирожки, или даже огромные куски свежеиспечённого пирога. Да, такой вкуснятиной, и с завидной регулярностью, мог побаловать только один человек – БАБУШКА.

Была и у меня самая любимая бабушка – Лиза. И когда я у неё гостил, то она постоянно баловала меня своей выпечкой: особо мне нравились её пирожки с картошкой, сдобренной луковой поджаркой и шкварками. Но не это является самым главным воспоминанием об этом чудесном человеке. В противовес вечно занятым родителям, бабушка была домохозяйкой и когда меня приводили к ней, по сравнению с мамой – работающей на полторы ставки, она могла уделять мне гораздо больше внимания. До сих пор поражаюсь, откуда она черпала для этого силы. Ведь этот человек умудрялся, и по хозяйству возиться, и за нами – юными непоседами приглядывать. Иногда, она была вынуждена лечить своих маленьких „раненых бойцов‟ – смазывая „боевые‟ царапины зелёнкой.

Бывало, тёмными зимними вечерами бабушка рассказывала сказки. Не знаю как у кого, но, у неё сказкой мог быть вольный пересказ одной из многочисленных книг, которые лежали на громадных полках в два ряда, на специально сооружённых в коридоре стеллажах. В особых случаях – по настроению, бабушка могла делиться с нами¹ воспоминаниями о давно прошедших годах. Из этих рассказов, я с моей старшей кузиной узнал о прекрасной любви нашей прабабушки Ани и прадеда Асентия². Благодаря этим рассказам, наша прабабушка Анна, для меня ассоциировалась с отважной женой декабриста, которая наперекор родителям бежала за любимым ей человеком из дома. Она ушла, понимая, что лишается всех привычных для неё благ: и за этот дерзкий поступок, от неё отказалась вся её родня.

Со слов нашей бабушки мы также узнали, как во время страшной эпидемии – разразившейся на Дону: наш дедушка Асентий самозабвенно ухаживал за своей женой заболевшей тифом. Выхаживал, поступая как настоящий, по-настоящему любящий мужчина – во многом отказывая себе. Её-то он выходил, но, в итоге сам настолько ослаб, что заразился и скоропостижно умер. О чём Анну – когда она пришла в сознание, бесстрастно оповестили медики. В бессердечности их винить не стоит, время было такое – умирало много людей и люди к этому привыкли настолько, что для всех без исключения, чужая смерть стала рутинной обыденностью. Да и хоронили погибших от болезни скопом – в братских могилах: и не всегда люди знали, где именно упокоились их родичи.

Вот такие и ему подобные вечера, являются одними из самых памятных, и важных моментов моего детства. Как надеюсь, всем стало понятно: в моей памяти остались бабушкины воспоминания о прожитой ею жизни – а не только её кулинарные изыски и постоянный ремонт порванной одежды.

Глава 1

- Ну внучек, и с кем ты на сей раз „воевал‟? – Елизавета Арсентьевна, именно так она была записана по паспорту, удручённо рассматривала штанишки своего внука, которые разошлись по шву между ног. – Да я погляжу, ты весь снег во дворе утрамбовал, всю округу укатал своим телом – вот, ну ты только посмотри, все твои вещи насквозь промокли.

- Ба, я с пацанами возле детсадовского забора горку строил – Такую огромную-ю-ю... – Ответил внук, у которого ещё не сошёл со щёк морозный румянец: в этот момент мальчишка выходил из ванной комнаты, где он успел умыться и переодеться в сухие вещи.

- Я не ба, а бабушка. – Поправила „старушка‟ своего внука, ловко вдевая чёрную нитку в иголку. – Учись правильно говорить на своём родном языке.

Мальчишка по-детски открыто посмотрел на бабушку своими большими карими глазами и обезоруживающе мило и наивно улыбнулся.

- Вот как на такого злиться? – Подумала пожилая женщина, украдкой взглянув на внука, и сделала первый стежок, а вслух сказала. – Хорошо, иди на кухню поешь: ужин уже накрыт на столе. Проголодался, наверное?

- Угу. – Ответил мальчишка и проворно, не ожидая повторного приглашения, мышкой прошмыгнул на кухню.

Проскрежетал по полу стул, на который с разбегу приземлился мальчуган и вскоре, с кухни послышалось частое постукивание ложки по дну тарелки. А ювелирная, с кучерявой, седой стрижкой женщина – глядя на неё нельзя было сказать старушка, услышав эти звуки, чему-то улыбнулась, поправила на носу свои очки и продолжила зашивать штанишки своего внука.

Ремонт одежды ещё не был окончен, а сорванец, быстро расправившись с едой, шаркая по полу неимоверно большими для него дедушкиными тапками, вошёл в комнату, держа в руке надкушенный пирожок. Но, одного строгого взгляда хватило для того, чтоб он развернулся и, не говоря ни слова, ушёл на кухню - доедать свою „вкусняшку‟. Да, именно так он частенько называл её выпечку.

- И не забудь убрать за собой со стола: грязную посуду поставь в раковину. – Не отрываясь от своей работы, проговорила Елизавета Арсентьевна.

В скором времени тихо звякнула тарелка с кружкой, это внучок торопливо поставил их в кухонную мойку: и звук шаркающих тапок, снова стал приближаться к комнате, пока в проёме двери не показался и сам внук. Мальчишка в несколько шагов прошёлся – точнее пробежался с резким ускорением по небольшой комнате с очень высокими потолками и как обычно не сел, а сходу запрыгнул на старенькую софу³, стоящую в углу единственной жилой комнаты. Бедная мебель жалобно скрипнула, а бабушка одарила внука укоризненным взглядом.

- Виталик, будь добр, повесь свои штанишки на батарею, и постарайся хоть завтра их не порвать. – Бабушка Лиза говорила спокойно – пряча в уголках своих тонких губ рвущуюся наружу улыбку, и протягивала внуку отремонтированные ею штаны. – И будь добр, запомни – побереги вещь один раз, а она тебя, сто раз сбережёт.

Внук обиженно засопел, но всё равно послушно слез с дивана; обошёл узкую этажерку, на верхней полке которой стоял цветочный горшок с любимыми бабушкой финиковыми пальмами; подошёл к окну и неспешно развесил свои промокшие от потаившего снега портки⁴ на радиаторе отопления. Возвращение к софе было более стремительным и вот, малец снова лежал на диване, расположив свою голову на бабушкиных коленях: а она нежно погладила его жёсткие чёрные волосы своей маленькой сухощавой рукой.

- Бабушка, а ты на войну ходила? – Неожиданно, без всяких предисловий поинтересовался внук: наивным взглядом, вопрошающе заглядывая бабушке в глаза.

Женщина только на мгновение замерла, сердце внутри груди сжалось и очень больно укололо, но, несмотря на это, она спокойно ответила:

- Нет внучек, не ходила – она сама к нам пришла.

А внук, ох уж эта святая, детская простота, взяв бабушку за руку, и не сводя с родного ему человека своих широко открытых наивных глаз, поинтересовался:

- А немцев видела?

- Да видела.

Ответ прозвучал тихо и ласково, так, чтоб ребёнок не почувствовал как сердце затрепетало, а по измученному прожитыми годами телу пробежал неприятный холодок вызванный тяжкими воспоминаниями.

Глава 2

Этим осенним утром, Елизавета – молодая, невысокая, можно даже сказать миниатюрная девушка, ибо благодаря генам своих родителей она выглядела намного моложе своих лет и была похожа на изящную статуэтку древнегреческой богини. Так вот, поутру, Лиза как обычно поливала комнатные цветы: и вскоре – несмотря на увлечённость этим процессом, осознала, что до её слуха доносится что-то новое, доселе неизвестное. Она уже давно привыкла к звукам похожей на гром канонады. Та всё чаще была слышна в городе, и Ростовчане, свыкшиеся с её раскатами, и больше не замечали эти звуки. А здесь звучало что-то новое – ранее не слышанное, и от этого очень тревожное: что-то монотонно гудело и, судя по всему, этот гул неумолимо приближался.

Молодая женщина оглянулась к детским кроваткам и с тревогой посмотрела на них. Обе её маленькие дочери, как и положено детям безмятежно спали, а младшенькая двухлетняя Лена даже чему-то мило улыбалась.

- Никак дочурка во сне с ангелом разговаривает. – Подумала молодая женщина, на миг, забыв о звуках заставивших её забеспокоиться. Как любой матери - для этого ей было достаточно задержать свой взгляд на малышке.

Но странный гул нарастал, быстро приближался и усиливался: этот звук снова заставил женщину повернуться к окну – стёкла которого начали жалостно вибрировать. Вид из окна был почти неизменным – дымили печные трубы частных домиков, в небе беспечно летали птицы, … только одно выбивалось из привычной картины – замерли редкие прохожие, которые зачем-то остановились и растерянно озирались. Вскоре в небе что-то появилось и Елизавета, увидела то, что вызвало её беспокойство. И увиденное заставило её испуганно замереть. Почти на уровне её окна летели самолеты, причём они были чужими – на их бортах были нанесены кресты. Лизе показалось, что пилот ближайшего самолёта повернул голову и посмотрел именно на неё.

Молодую женщину от окна как ветром сдуло. Она заметалась по комнате, лихорадочно собирая вещи и документы: а в её голове прокручивались картины одна хуже другой. В мыслях она видела, как в дом влетает авиационная бомба, в следующем видении его уже разрушал артиллерийский снаряд – уж очень её дом Гигант приметная мишень – вдобавок ко всему, он стоит на относительном возвышении и вблизи от железнодорожного вокзала. Все эти мысли усиливали звуки работающих зениток и разрывы бомб, которые начали доноситься со стороны уже упомянутого вокзала.

- А ведь там сейчас находится мой Василь⁵! Его могут ...

От этой ужасной мысли у молодой женщины подкосились ноги, и она медленно, беспомощно осела на пол – прямо там, где её настигли эти жуткие мысли. Так она и сидела посреди комнаты, потерянно покачиваясь, и постанывая от душевной боли: которая подобно взбесившемуся зверю рвала своими когтями её грудь изнутри. Это было подобно невыносимой пытке, от которой по её щекам, потоком текли горькие слёзы. Дочери, несмотря на жуткий грохот близких разрывов, продолжали спать – только с личика Леночки исчезла её безмятежная улыбка. Лиза, борясь с нахлынувшим на неё отчаяньем, желала вскочить и побежать на работу к мужу, но останавливала одна мысль: - „Как в таком аду оставить детей ведь вокруг разразился такой жуткий, страшный сабантуй. От такой смертельной свистопляски, даже стёкла окон, так сотрясаются и только благодаря наклеенным крест-накрест полосам, они не вылетают из фрамуг. А что будет если девочки проснутся?‟ …

Авианалёт закончился невероятно быстро. Хотя, на улице по-прежнему были слышны крики испуганных людей, что-то на вокзале продолжало взрываться; кто-то из жильцов квартиры за стеной громко и истерично кричал; у соседа с нижней квартиры испуганно выла собака. Но эта какофония, всё равно не могла разбудить двух маленьких детей. Это необъяснимо, но первый налёт немецкой авиации, не смог потревожить сон этих маленьких ангелочков – избавив их от неминуемого в таких ситуациях испуга.

Со стороны лестничной площадки тихо, почти беззвучно, в скважину замка вошёл медный ключ: также не очень громко щёлкнул задвинувшийся ригель – отпирая дверь. Прошло несколько секунд и на пороге межкомнатной двери, появился молодой, жилистый мужчина не очень высокого роста. На нём была пропахшая маслом и прочими запахами железной дороги роба, а в промасленных руках старенький – затёртый, деревянный инструментальный ящик.

- Василёк! – С этим вскриком, женщина буквально вспорхнула с пола и подлетела к своему мужу. – Ты жив любимый…

До конца не веря в своё счастье – в то, что муж жив, она повисла на нём, покрывая его запылённое лицо поцелуями: одновременно боясь разжать свои объятья. Где-то в глубине её души был нелепый страх, что если она разожмёт руки, то муж исчезнет – как бесплотное ведение.

- Полно те Лизавета причитать. – Осторожно дабы не запачкать, обнимая свободной рукой прильнувшую к груди жену, ответил мужчина. – Тоже мне, нашла время сидеть на полу. Не время этим заниматься: будто не видишь, что вокруг творится.

- Так я за тебя боялась. – Тихо оправдывалась Елизавета, сильнее прижимаясь к мужу всё ещё не веря своему счастью, что он пришёл домой живым и здоровым.

Это намного позднее страх притупится, и появится привычка не сильно бояться бомбежек, впрочем, как и самой смерти. Не будет так жутко даже тогда, когда костлявая жница будет рядом – обдавая своим холодным дыханием. А сейчас, эта старуха впервые подкралась к ней слишком близко: и от этого, в душе появился опустошающий страх.

- … Ты поняла? – Наставлял жену Вячеслав: а Елизавета из-за нахлынувших переживаний, почти его не слушала. – Бери детей, документы, вещи, сколько унесёшь и иди на Каманина⁶, к моей сеструхе Нинке. Её двор стоит очень удачно – там нет ничего стратегически важного и бомбить его никто не будет. Сразу много скарба не бери – не донесёшь. Ты вообще меня слышишь, или нет?

- Да, слышу Василёк. – Тихо и как-то немного рассеянно ответила Лиза.

- Ещё раз говорю, вещей много не бери – не донесёшь. Тебе ещё идти с детьми через Камышевахскую балку⁷.

- А как же остальные вещи? Что с ними будет? – Удивлённо поинтересовалась Елизавета.

- Потом перенесёшь, а сейчас бери детей и уходи. - Вячеслав быстро окинул комнату взглядом и, пристально посмотрев в окно, прислушиваясь к звукам доносившимся с улицы и подвёл черту под разговором. – Мне сейчас нужно на вокзал бежать – неизвестно, что там наворотили немцы со своим налётом. Когда оттуда вернусь, не знаю. Так что, жди меня у Нинки – там безопаснее: да и у неё погреб есть, кстати, прекрасное место, где вам можно будет пересидеть любую бомбёжку.

Время неудержимо отчитывало мгновения: безжалостно перемалывая шестернями своих вселенских часов людские чаянья, надежды и судьбы. Кто-то в этой круговерти терял родственников, кто-то, срываясь с родных мест, катился по дорогам войны как перекати-поле, вынужденно бросив нажитое годами имущество. Но были и те, кто понимал, что при поддержке родни – вместе, выживать намного легче. Вот и семья золовки, потеснившись, приняла молодых – несмотря на то, что дом Вячеслава оставался целым. Как и ожидалось, родственники отнеслись с пониманием к переживаниям молодой семьи – тем более, Гончаровых как семью железнодорожников должны были в скором времени эвакуировать. Забегая вперёд можно сказать, что этого не случилось. То ли выделенные для этих целей машины не доехали, то ли в суматохе о людях попросту забыли. Но, факт остаётся фактом – немало ценных сотрудников, которых не пустили на фронт – наложив на их призыв броню, оказались в оккупации. А сейчас. Все они, до последнего момента стараясь отправлять на восток эшелоны.

Так что на данный момент, обе семьи ютились в небольшом домике – как говорится: „В тесноте, да не в обиде‟. Милюся – дочь Нины – помогала взрослым, взяв на себя посильные хлопоты по дому, заодно ухаживала за малышами: Лиза всё время возилась по хозяйству и бывало ходила на Старый Базар. Там из-за острой нехватки продуктов, начало исчезать её фамильное серебро – которое выменивалось на столь необходимые продукты. Времена настали трудные, поэтому первые проблемы с провизией начались ещё до оккупации города. А Елизавета, помимо обмена своих ценностей на еду, тоже решила регулярно вносить свой посильный вклад в пополнение продуктовых запасов. Для этого, она целыми днями сидела за швейной машинкой и простёгивала заготовки к солдатским ватникам, за что получала хоть маленький, но всё-таки такой необходимый продуктовый паёк. Так что, входя в дом, прямо с порога можно было слышать мерный стук её машинки.

А где-то двадцатого ноября, в Ростов вошли немцы. Как рассказывали люди – очевидцы тех событий, только местами, по городу фашистам было оказано сильное сопротивление. По „Обжоровке‟ в основном и судачили, как попутали неизвестно откуда появившихся фрицев со своими милиционерами, или о том, с какими потерями германцы брали отдельные улицы. Особенно те, где оборонялись воины охранного полка НКВД. Или, как возле какой-то аптеки, немецкий офицер хладнокровно, из пистолета, застрелил раненного военного комиссара – и это уже после того, как германские солдаты пленили нашего контуженного от разрывов гранат военного. И вот, на фоне таких слухов, в доме приютившем Елизавету, поселился пожилой немецкий офицер. И как в таких случаях полагается, хозяев жилища переселили в погреб – землянку, а оккупант единолично занял их дом. Мол, незачем недолюдям своим присутствием мешать господскому отдыху – разве что совсем немножко. Это когда нужно было что-то подать, принести, убрать, … но не более того.

Ганс⁸ был из хороших немцев. Он не кричал, показательно не морщил нос от презрения к „низшим существам‟, в чьём „убогом‟ доме он поселился. С потеснёнными хозяевами он общался, пользуясь минимумом русских слов, обильно используя свой лающий язык – в некоторых случаях, подтверждая сказанное жестами. И что его выгодно отличало от других заносчивых жильцов расквартированных у соседей: постоялец не „распускал руки‟ - во всех смыслах этого слова.

Как-то на второй или третий день его проживания – когда как обычно, двое немецких солдат принесли положенный офицеру обед: в дом незаметно зашли Эмма и Леночка. Видимо изголодавшихся детей привлёк запах еды идущий из дома. Вот дети и вошли, но остановились на пороге большой комнаты, посреди которой стоял огромный, круглый стол. Но так как во главе стола сидел чужой дядька – которым буквально недавно их пугали за непослушание, то дети испуганно замерли. Хотя. Внушённый взрослыми членами семьи страх, совершенно не мешал им зачаровано гипнотизировать еду стоящую перед чужаком, и источающую манящий, чарующий аромат.

Эту немую сцену, где немец смотрел на вошедших детей, а они на хлеб, через несколько секунд нарушила Лиза. Молодая женщина, разбирая для отопления землянки старый, деревянный сарай не усмотрела за детьми и вот теперь, запоздало кинулась и постаралась их забрать.

- Ибе дас вас гуте киндер⁹! – Восторженно воскликнул опомнившийся первым немец, подымаясь из-за стола.

Сказал так - как будто он их не замечал, ранее проходя по двору. Хотя может и так. Слыша о зверствах творимых фашистами, малышей старались спрятать от его глаз.

- Ком, ком. – Ганс вполне искренне улыбнулся и жестами поманил к себе детей: и те, как ни странно, пошли к нему. – Оу, дас из гут…

Елизавета растерянно замерла, она не знала что делать, и проклинала себя за то, что не углядела за детьми. Женщина одновременно понимала, что Ганс уже не позволит ей увести из комнаты её дочерей. То, что происходило дальше, было самым жутким кошмаром, который ей доводилось видеть. Обе её изголодавшиеся дочурки, забрались на услужливо подставленный для них стул и полезли руками в пододвинутую им тарелку с супом. Что возьмёшь с двух давно не евших досыта детей – они начали вылавливать из супа картошку и кусочки мяса. Девочки жадно запихивали еду в рот и глотали её, почти не разжёвывая. А суповая жижа, стекая по их тонюсеньким ручонкам, капала на скатерть, одежду и пол…

- Всё. Это их смертный приговор.

Только и подумала молодая женщина, обессиленно опустив руки и прислонившись спиной к прохладной стене. Для неё не было секретом то, что все вокруг говорили о чистоплотности немцев и их патологическом стремлении к порядку – буквально во всём. Также, по городу ходили слухи о том, как жестоко германцы наказывали нарушителей этого порядка. Мерзкий ком подкатил к горлу – лишив возможности говорить. А грудную клетку, как будто зажали в тиски.

- Боже, умоляю тебя! Пусть он лучше их выпорет и выгонит из дома! – Мысленно молилась Лиза. – Только умоляю тебя – не позволь ему их убить! Не допусти гибели моих деточек, моей плоти, моей кровиночки! ...

До слуха молодой женщины обрывками долетала лающая речь Ганса, и от этого ей становилось ещё хуже. Как-то так получилось, но немец уже стаял рядом с Елизаветой и что-то оживлённо говоря, показывал фотографию, на которой была изображена какая-то полноватая немка в окружении разновозрастных детей: - … „Фрау…, майне токхеа Хэлга, … Паул‟. … - Только и доносилось до сознания Елизаветы отрывки фраз постояльца: который увлечённо указывал пальцем на тех, кого называл. И только после этого, до сознания молодой матери дошло понимание того, что опасность миновала и больше её маленьким дочерям, ничего не угрожает. Хотя. В следующие разы Ганс, уже специально звал её детей к обеду: Лиза каждый раз боялась, что на этот раз, его терпение лопнет и он застрелит её глупых малышек, её милых девочек. А Ганс – к всеобщему удивлению терпел всё и даже, отпуская детей после совместной трапезы, давал им специально для них принесённые плитки шоколада и упаковки галет.

Немецкий гость недолго прожил в доме Нины. Прошло немногим более недели со дня оккупации Ростова и немцев прогнали. И до середины лета началась хоть и тяжелая, но всё-таки жизнь в освобождённом городе. Лизин муж снова работал и всё время пропадал на железнодорожном вокзале: а если появлялся дома, то только на короткое время. …

- Бабушка, ну поселился у вас этот немец, а дальше что? – Нетерпеливо поинтересовался внук. – Ты после того как это сказала, так долго молчала. Неужели уже всё позабыла?

- Нет внучек, я всё помню. – Тихо почти шёпотом проговорила старушка. – Просто подумала, что ты наигрался на улице, устал и уснул от моих скучных рассказов. Вот я и не хотела тебя понапрасну беспокоить.

- Нет бабуль, я совсем не устал. Ты расскажи мне, а немцы в тебя стреляли?

У Елизаветы Арсентьевны от этого вопроса „пробежал‟ по спине холодок: как будто она и в самом деле в данный момент стояла перед немецким офицером, который приставил к её голове свой пистолет.

Глава 3

- Юден?!

Немецкий офицер – старший в городском патруле, с брезгливой гримасой смотрел на Елизавету. Судя по интонации, он не спрашивал, а утверждал что она Еврейка. Справа и слева – немного позади от него стояли двое казаков¹ᴼ в немецкой форме и чёрных кубанках. И этих коллаборационистов явно забавлял растерянный вид худощавой девушки, которую из-за чёрных кудрявых волос, их офицер принял за еврейку.

- Н-нет хер оф-фицер. – Слегка заикаясь, проговорила Лиза. – Я греч-чанк-ка.

Немец, немного смягчил свою маску брезгливости – добавив в неё толику удивления.

- Вас саит дас? ¹¹

Елизавета, видя что её не понимают, постаралась уточнить сказанное ею. И ничего не нашла лучше чем сказать:

- Эллада. Афины…

- Си Грикт?¹²

Немного раздосадовано проговорил Курт, являющийся начальником городского патруля. Ему явно не понравилась эта молодая женщина. И вообще, на него со вчерашнего дня, накатила очередная волна меланхолии и тоски. И было от чего. Эта варварская страна с самого начала встретила его не ласково. Вместо обещанного блицкрига он видел тяжёлые бои с огромными потерями. Особенно при повторном штурме этого варварского города. Эти фанатики, отсталые варвары, оказывали упорное, но и столь же бессмысленное сопротивление, взорвали мост, настроили на улицах баррикад, а в домах понаделали пулемётных точек. Причём, удар в спину можно было ожидать и от мирных рядовых обывателей:

- Нет. Эти восточные варвары слишком дики и не на что негожи. Как те страшные медведи – которых нельзя приручить. – Думал он, смотря на Ростовчанку, которую поначалу принял за Еврейку и поэтому собирался с лихвой выместить на ней всю свою накопившуюся за несколько последних дней злость. – Вот он, наглядный пример этой никчёмности, они даже умудрились испортить греческую кровь. Она совершенно не похожа на тех милых Гречанок которых я встречал в Афинах. Те были весёлыми и ласковыми: да и одевались намного лучше… Прав мой фюрер – Славяне недостойны жить в новом мире. Уж больно у них поганая наследственность.

Так размышляя, Курт осмотрел стоявшую перед ним полукровку и только укрепился в своей правоте. Молодая женщина, одетая в уродливое старое пальто, на его взгляд была какой-то запуганной, убогой и неполноценной. Его блуждающий взгляд искал подтверждения его размышлений и зацепился за небольшую жменю семечек, которую она держала в руке, и как видно, не так давно – до того как он к ней подошёл, лузгала. Всё. Он догадался, как именно на ней выместить свою накопившуюся злобу. Он нашёл причину придраться:

- Швайне! Таф-фай убер-рай фсё это! Шнеля! – Заорал он, указывая рукой на большое количество шелухи от семечек, лежащей на земле.

Стоящие рядом с ним казаки только ещё шире заулыбались. Ожидая для себя веселья, и они его дождались. Было забавно смотреть на то, как несостоявшаяся еврейка встрепенулась от неожиданного выкрика и постаралась оправдаться:

- Хер офицер. Да как это? Да куда же я всё это дену? ...

- Шнеля! – Только теперь как весомый аргумент: в руке Курта появился пистолет и упёрся Елизавете в лоб. – Холен сие сиш дес зайг!¹³

Не ожидавшая такой реакции немца Лиза оторопела – она замолчала и не могла даже пошевелиться. Так и стояла растерянно моргая.

- Шнеля! – Повторился почти истеричный окрик и ему тихо вторил сухой щелчок взведённого ударника пистолета.

Некоторые говорят, что в такие моменты в сознании человека пролетает вся его жизнь. Но с Елизаветой Гончаровой было совсем по-другому – она думала о своих детях. То, что её через мгновение больше не будет на этом свете, её не сильно беспокоило. Страшнее было то, что её маленькие дочери станут сиротами: - „Как меня не станет, так Василь погорюет и найдёт себе другую жену. Как не крути, но от естества никуда не уйдёшь. А дальше… неизвестно, как мачеха будет за детьми ухаживать и кормить‟. … – Думала Лиза.

Она – Лиза, уже достаточно повидала при этой жизни. И она как никто другой знала, как война открывала в людях те качества, о которых раньше никто и не догадывался. Примеров этому было превеликое множество. Кто-то из Ростовчан не захотел смириться с немецкой оккупацией, и они боролись с врагом как могли. На Обжоравке об этих храбрецах часто судачили, особо о том, как они расправлялись с местными предателями. Кто-то одобрял неизвестных героев: кто-то осуждал – не понимая, зачем бороться с неизбежным злом. Правда, последних было немного. Так же, некоторые люди впадали в другую крайность – добровольно шли в услужение фашистам. Но, были и те, кто ради выживания, был готов приспосабливаться ко всему. И ради своего спасения, согласен был „идти по чужим костям‟. Поэтому перед мысленным взором молодой женщины ясно предстала картина. Её девочки – жутко истощённые, стоят похожие на два скелетика с вздувшимися от голода животами, они молчат и пошатываются от бессилия – как былинки. Перед ними за хорошо знакомым ей круглым столом сидит чужая женщина, и она жадно поедает последние крохи дефицитной еды. А её дети, как бестелесные тени стоят и смотрят своими глазятами – в которых еле теплится жизнь на это недоступное для них пиршество. У старшенькой Эммочки рефлекторно двигается подбородочек – как будто это она кушает. А вот у Леночки не осталось сил даже для этого, уже никакой реакции – взгляд отрешённый и более безжизненный. Только еле заметно дрожат коленочки, от того, что больше не хватает сил держать её крохотное тельце. …

Из оцепенения Лизу вывел чей-то лёгкий толчок в спину и тихий шёпот незнакомой женщины случайно оказавшейся рядом:

- Собирай девка. Шелуху то, можно позднее выкинуть – а вот после пули в башке, ничего не исправишь.

Как марионетка, управляемая неумелым кукловодом – Елизавета непослушными руками начала сгребать мусорную кучку.

- Гут. Таф-фай уб-берайт себ-бъе ф карман! – Дал фриц новую команду: что вызвало сдавленные смешки у двоих гитлеровских приспешников, увлечённо наблюдавших за экзекуцией.

- Давай деточка. Делай что он говорит. - Подсказал тот же сочувствующий женский голос, который недавно уже советовал ей не перечить немецкому офицеру и исполнить его требование.

И Лиза снова её послушалась. Слёзы обиды катились из её глаз. Но она, присела и стала загружать карманы мусором, который копился на земле не одну неделю. Чёрное око ствола пистолета, холодно „смотрело‟ на унижаемую женщину до тех пор, пока карманы её пальто не оттопырились – будучи забитыми грязной шелухой до отказа. Только после этого, довольный фашист, мерзко ухмыляясь, неспешно спрятал своё оружие в кобуру.

- Нун етз зес швайн, дин хе раус! ¹⁴ – Самодовольно проговорил иноземный изверг и несколько раз небрежно махнул рукой мол: – „Давай, уходи отсюда‟.

После такого унижения, Лизе ничего не оставалось кроме как ретироваться и окольными путями пробираться домой. По пути, молодая женщина опустошила карманы своего пальто и вывернув наизнанку долго, тщательно их выбивала. Хотя от ощущения, что они жутко грязные, она избавиться так и не смогла.

- Хорошо, что он не заставил вытряхнуть сидор¹⁵, да набить и его всем этим мусором. – Подумала Елизавета, ощутив тяжесть его содержимого. – Что бы мы тогда ели?

Для Лизы, эта поездка на менку¹⁶ была одной из самых результативных. В её вещмешке лежало два больших шмата старого, пожелтевшего сала, завёрнутого в грубую холстину; несколько небольших мешочков с крупой; разломанный на несколько частей круг макухи и четыре солёных рыбины. Так что, потеря этих продуктов, для семьи могла стать фатальной. Осознав, что сегодня ни смотря, ни на что – даже такое унижение, ей всё равно несказанно повезло, хотя бы тем, что добытые с таким трудом продукты остались при ней. Справившаяся с нахлынувшими эмоциями, молодая женщина в бессильной злобе сжав кулаки, поспешила домой.

Дом на Каманина „встретил‟ добытчицу продуктов небывалой тишиной. Нина немного отрешённо возилась у плиты – она готовила из остатков отрубей кашу размазню. Девочки послушно сидели на полу возле стола и не по-детски смирно ждали, когда их пригласят кушать. Когда Нинка повернулась на звук открываемой двери, то вместо приветствия в адрес Лизы, она сказала только одну фразу:

- Вчера мою Милюсю, эти гады в неметчину угнали. – И как-то безучастно посмотрев на остатки постного масла, того которое Миля вместе с Лизой когда-то принесли с мыловарни в трёх вёдрах: так и присела на стул, продолжая смотреть на последнюю бутылку оставшуюся с тех запасов. – Представляешь? Масло то вот оно, стоит передо мной. А мою дочь увезли на чужбину, в телятнике – в котором обычно скот возят.

Слёз не было. Были только покрасневшие глаза, да „мешки‟ под ними. То ли от бессонной ночи, то ли от пролитых слёз, а может от того и другого вместе …

- Бабуличка, я не сплю. – Тихо прошептал внук, не выдержав очередной затянувшейся паузы. – Так значит, тот немец в тебя так и не выстрелил?

- Этот нет. – Дрогнувшим голосом проговорила пожилая женщина. – А вот другой стрелял. Да, слава богу, не попал.

Глава 4

Возле вокзала как обычно было людно: кто-то мучился в томительном ожидании знакомых или родственников; кто-то, бойко нахваливая свой товар торговал семечками – постоянно курсируя между мешочниками. В толпе воровато шмыгали приблатнённого вида мальчишки – высматривая у кого, что плохо лежит. Кто-то из людей приехал в Ростов и спешил домой или по делам, кто-то старался наоборот уехать: хотя, последнее было почти невозможно. Поезда для местного населения почти не выделялись, поэтому приходилось отправляться на удачу – куда доедешь. Вот и Лиза стояла с тяжёлым сидором за спиной и коротала время – в пол-уха слушая беседу окружающих её со всех сторон женщин. Все они сильно нервничали – никто из них не знал, чем для них закончится эта афера в простонародье называемая менкой и сколь долго она продлится: поэтому, чтоб заглушить свои страхи, люди оживлённо болтали обо всём и одновременно ни о чём.

- … Вы бабаньки видели, что эти антихристы учудили. Это значит так – слушайте, сейчас я вам всё расскажу. Так вот, в нашем Кировском сквере, эти ироды соорудили деревянный настил. Тьфу ты: прости Господи! – Немного затравленно озираясь по сторонам, и осенив себя крестом, говорила сильно истощённая на вид пожилая женщина, с невероятным для её возраста моложавым голосом. – Так они даже ничего не огородили на нём. Срамники поганые. И вот, теперь, сидят понимаешь эти бесстыдники, своими вонючими задницами маячат. Ну, ни стыда, не совести! Прости господи! ...

Стоявшая рядом с Елизаветой подруга – Прасковья, тихо дёрнула её за рукав и взволновано прошептала на самое ухо:

- Лизка, помнишь с нами на прошлую менку Агафья ездила? Ну та, у которой всё время глаза „мечутся‟ - как будто она сильно нашкодила и боится разоблачения. Ну, которая со свекровью на Таганрогском проспекте¹⁷ живёт.

- Помню. А что? – Также тихо прошептала Елизавета.

- Я вот только что узнала, от одной своей знакомой – заодно и её соседки, что тогда – по возвращению домой, она умом тронулась.

- Да ты что?! – Удивлённо вскрикнула Лиза. – У неё же сын, совсем маленький. Как же он теперь?...

От неожиданной новости, Гончарова резко повернулась к подруге: да так, что в вещмешке жалобно звякнули драгоценные бутыли с керосином – который её Василь недавно принёс в пятилитровом молочном бидоне. Видимо где-то незаметно слил с друзьями: как и где он это сделал, мужчина ничего, никому не рассказывал.

А Прасковья – круглолицая, с вечным прищуром своих серых, близоруких глаз, усмехнулась. И как всегда усмешка вышла немного кривовато – от этого, всем её собеседникам всегда казалось, что они говорят с надменной и стервозной фифой.

Отчасти оно так и было: потому что по улицам Ростова она дефилировала в вызывающе роскошных нарядах. Весьма красивая девушка любила выделяться из общей массы, и нуждалась в постоянных восторженных взглядах мужчин. Видимо поэтому, её в простеньком одеянии никогда не видели – за исключением походов на менку. И только для этого случая, она одевалась намного скромнее и ничем из общей массы не выделялась. Как она в таких случаях говорила: - „Вынуждена юродствовать‟. – Но. Только по этому – демонстрируемому для всех образу, о ней судить было нельзя. Так как только хорошо знающие Прасковью люди не сомневались – если с кем-то случится беда, то эта молодая, немного надменная девка, первой кинется на помощь. Так вот. Прасковья буквально ошарашила свою подругу следующими словами:

- Так вот поэтому у неё крыша и „поехала‟. Пока Агафья с нами по станицам блукала¹⁸, её сынок – Павлуша, от постоянных недоеданий совсем ослаб и сильно захворал. Вот. Так что, ещё задолго до возвращения мамки он болезный и помер. Вот такая она наша горькая бабская доля – терять при этой жизни все, что нам так дорого. У неё-то мужика, ещё при первой оккупации убили, а вот теперь и единственный сынок помер. Чего-то видимо недоглядела свекровь Агафьи – не уберегла старая своего единственного внука. …

На выделенной для горожан части вокзала, возникло движение. Толпа неожиданно всколыхнулась и как единая масса, устремилась в одном направлении. Как неуправляемая стихия людская волна хлынула к пути, на котором остановился долгожданный поезд, подавший один протяжный гудок. И как обычно – единственного выделенного вагона оказалось мало. Так что после безрезультатных попыток пробраться в его недра: Прасковья сдалась. О чём и предупредила свою подругу – дёргая её за рукав:

- Лизка, не влезем мы в него. Давай лучше пешком пойдём…

Но Гончарова не слушала свою подругу. Новость об Агафье, не давала ей покоя. Молодой женщине казалось, если она не уедет на этом поезде, то её детей постигнет такая же участь. И это было ужасно. Её афера с менкой и без того была делом слишком долгим. А если идти пешком, то вообще, неизвестно когда вернёшься домой. И не будет ли её возвращение слишком запоздалым. Поезд уже трогался, когда Елизавета решилась на отчаянный шаг – она побежала и умудрилась запрыгнуть на подножку начавшего движение паровоза. Поезд набирал ход; машинист выглядывавший из кабины, махал рукой и что-то кричал; а Лиза только крепче сжимала поручни, намереваясь хоть так: но главное поскорее добраться до какого-либо селения, где можно будет выменять столь необходимую её семье еду.

Машинист, куда-то посмотрел и неожиданно быстро спрятался в кабине паровоза, а над головой женщины – весящей на подножке, что-то ударило по металлу – оставив длинную, заметную борозду. Ничего не понимая, она оглянулась назад и увидела немецкого солдата, одновременно перезаряжающего свою винтовку и смотрящего ей в след.

Дверь кабины вскоре открылась и пожилой железнодорожник, протягивая руку что-то спросил. Лиза скорее догадалась, чем услышала:

- Ты жива?

И уже когда Елизавета оказалась в кабине, он прокричал ей на ухо:

- Тебе что девка?! Совсем жить надоело?! Не дай у немца винтовка на первом выстреле осечку: сейчас бы валялось твоё остывающее тело на насыпи! …

Внук уснул. Он спал безмятежно – слегка сжимая и разжимая свой маленький кулачок. Осторожно – чтоб не разбудить малыша, пожилая женщина перенесла его на специально для него постеленную диван-кушетку и укрыла одеялом. А сама, держась за грудь, пошла в коридор – там стоял холодильник, в котором, наряду с продуктами, в аптечке лежал валидол.

22 06 2015г.

Концевая сноска.

1 – Это я и моя двоюродная сестра Вика, чаще только я.

2 – По словам бабушки, именно так звали её папу.

3 – Софа - широкий диван, в котором подлокотники и спинка имеют одну высоту.

4 – Портки – Штаны

5 – Василь – Имя дедушки, которым к нему обращались только близкие люди, по паспорту он Вячеслав.

6 – Улица Каманина – сейчас переулок Ракетный.

7 - Камышевахская балка – позднее её часть станет балкой имени Стачки, а затем Проспектом Стачки.

8 – Как звали немца, никто не помнит: поэтому, я набрался наглости и выбрал ему это имя.

9 – Oh, was für gute Kinder. – Ой, какие хорошие дети.

10 – Большинство казаков храбро защищали Родину, но встречались и иудушки. Впрочем, коллаборационисты были среди всех народов мира.

11 – Was heißt das? – Что это значит?

12 – Sie Greek – Ты Гречанка?

13 – Holen Sie sich dieses Zeug!! - Убери эту дрянь!

14 – Nun, jetzt das Schwein , ging hier raus! – А теперь свинья, пошла отсюда!

15 – Сидор – Заплечный вещмешок.

16 – Менка – Чаще всего поездка в отдалённые станицы, для более выгодного обмена вещей на продукты.

17 – Таганрогский проспект – Сейчас это Буденовский проспект.

18 – Блукать – То же самое что блуждать, либо бродить, бродяжить.


Выбор страницы:


Федор Иванович Тютчев:
23.11.1803-15.07.1873
05.12.1803-27.07.1873-н.с.

Русский поэт, дипломат, консервативный публицист, член-корреспондент Петербургской АН с 1857 года



Наши партнеры:

Сфера-Саратов СГУ

Классный сайт!

Расскажи о своем родственнике

Стихи и проза

Инновации Технологии Машиностроение

Создание сайтов


Как опубликовать свои стихи? Как опубликовать свою прозу?
Cтихи, проза, поэзия, детские стихи и проза, лирика, публицистика, сценарии, большие произведения, юмор, переводы, философия, психология, история


© 2013 , Литературный интернет журнал "Начинающий писатель", All Rights Reserved
Besucherzahler rusian brides
??????? ?????????
??????? ?????? ???????? Рейтинг@Mail.ru ....